Category: транспорт

Индия

Вождь "Русского Мира"...

.



... и генералиссимус Победы в пору экспроприаций в пользу "Русского Мира" содержимого кошельков, карет, поездов и банков. За десять лет до экспроприации всей России и за тридцать восемь лет до экспроприации половины Европы. Вождь и народ, за который Вождь поднимал тост, долго шли к успеху. У Победы и "Русского Мира" адекватные генеалогия и Лицо.
Индия

О моей службе в армии

.
Забрали меня служить в армию в 1987 году и отправили в поселок Дипкун Амурской области, в нескольких десятков километров от Тынды, куда я ехал по железной дороге семь суток в компании целого вагона таких же как я призывников-москвичей. За эти семь дней мы сдружились, долгая дорога располагает к продолжительным и откровенным разговорам. И очень быстро выяснилась одна странная деталь - весь "московский" вагон состоял из отпрысков родителей, которые не слишком благоволили Советской Власти. Все призывники были из семей оппозиционно настроенной интеллигенции. Тут были сыновья профессоров филологии, истории античности, инженеров - любителей истории, были дети сидевших за участие в правозащитном движении родителей, были дети переводчиков иностранной художественной литературы, были сыновья репрессированных по 70-ой статье, были дети полуподпольных художников и музыкантов - в общем, весь цвет неформальной или полуформальной Москвы.

Конвоировал нас в Тынду угрюмый прапорщик лет пятидесяти, у которого не хватало половины зубов и пара срочников-второгодников. Вот они-то тихонько и разговорились на третий день. Мы не знали куда нас везут, а их угрожающие полунамеки не добавляли нам душевного спокойствия. Они смотрели на нашу реакцию и криво усмехались в ответ.

Когда мы приехали в Тынду нас с вагона разобрали по окрестным частям. В Дипкун попали лишь двое, я и еще один новобранец по имени Алексей. Но, в принципе, весь вагон попал в однотипные части, разбросанные вокруг Тынды или непосредственно в ней самой.

Для большинства призывников из нашего вагона это были железнодорожные войска.

Нас с Алексеем определили в роту, стоявшую в семи километрах от Дипкуна. Рота квартировалась в трех быстросборных казармах. Вода была привозной. В понедельник и четверг в часть доставляли большие баллоны, но они обыкновенно истощались уже на следующий день. Кормили полусгнившими продуктами, а так же комбижиром и сечкой. Зимой в казармах было минус 10, а на улице минус 50 - спали мы под тремя шинелями, иначе было нельзя. Работа наша состояла в копании котлованов в промерзшем грунте, иногда в разгрузке вагонов с углем.

Но главная особенность моей службы состояла в войсковом окружении, в контингенте людей, проходивших службу вместе со мной. Примерно 20 процентов солдат в моей казарме были людьми с уголовным прошлым, еще 20 процентов - выходцы с Кавказа, еще 10 процентов - армяне и грузины, остальные 50 - белорусы, русские, молдаване, украинцы, малокультурные люди из разных краев и областей.

Условия службы были суровыми. Отношения в казарме, соответственно, волчьими. Место это было малопригодным для жизни изнеженных москвичей. Развлечений для уголовной и полууголовной публики было немного. Одно из них состояло в том, чтобы сажать новобранцев в огромные армейские котлы для супа, закрывать крышку и бить по котлам чем-нибудь железным, пока у наказуемого не пойдет из ушей кровь.

Как мне удалось выяснить потом около семнадцати человек из нашего московского вагона в течении первого года службы погибли - кого-то убили, кто-то повесился, кто-то перерезал себе вены, кто-то голым лег на снег и "уснул". И очень возможно, что странная социальная гомогенность нашего вагона изначально была не случайной - добрые наши власти имели возможность избавляться от неблагонадежных не только посадками в тюрьмы и дурки, но и множеством других не менее эффективных мер.

Когда я вернулся в Москву первое время я оценивал всякого человека, представляя себе его там. Сломается или нет, как будет себя вести. И еще мне казалось, что я обрел возможность чтения мыслей - после армии, где соображать приходилось очень быстро, причем ориентируясь исключительно на выражение лица собеседника, лица окруживших меня вновь гражданских казались мне открытой книгой. Я понимал каждую мысль и каждое движение души.